Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для будущего перехода

Даже после окончания боевых действий экономические последствия войны никуда не исчезнут. Они останутся ядром повестки любой власти, которая всерьез попытается изменить курс развития страны.

Прежде чем разбирать конкретные проблемы, важно определить точку отсчета. Экономическое наследие войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику, институциональные индексы. Но ключевой вопрос — как все это будет ощущать обычный человек и что это значит для политического перехода. Именно массовое повседневное восприятие в итоге определит, какая модель укоренится.

Наследство войны парадоксально. Военные действия не только разрушали хозяйственные связи и институты, но и порождали вынужденные формы адаптации, которые при других политических условиях могут стать опорой для послевоенного разворота. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всей тяжестью проблем и ограниченным, но все же существующим потенциалом.

Нельзя описывать экономику России 2021 года лишь как сырьевой придаток. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% общей стоимости вывоза. В составе этого экспорта были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годы формировали диверсифицированный сектор, который приносил не только доходы, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на мировых рынках.

Именно этот сектор получил наиболее болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Особенно сильно просел высокотехнологичный сегмент: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже показателя 2021 года. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие отрасли потеряли ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате именно та часть экономики, которая давала шанс на диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением. При этом экспорт нефти и газа за счет перенаправления потоков держится гораздо лучше. Зависимость от сырья, которую много лет пытались смягчить, стала еще более выраженной — уже в условиях потери тех рынков, куда раньше шли готовые несырьевые товары.

Сокращение внешних возможностей дополняется старыми структурными деформациями. Еще до 2022 года Россия входила в число стран с наибольшей концентрацией богатства и высоким имущественным неравенством. Два десятилетия жесткой бюджетной политики, при своей макрологике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальные сети, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно происходила глубокая централизация финансовых ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местная власть без собственных ресурсов и полномочий не в состоянии создавать нормальные условия для бизнеса и устойчивые стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но постоянно. Судебная система перестала надежно защищать контракт и собственность от произвольных действий государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. Это прежде всего экономическая, а не только политическая проблема: в среде, где правила меняются по воле силовых и надзорных органов, долгосрочные инвестиции вытесняются краткосрочными схемами, офшоризацией и уходом в серую зону.

Война наложилась на это наследие и запустила новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение государственными расходами, усилением администрирования и ростом фискальной нагрузки; с другой — разрушение самой логики рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил дополнительные ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на схемы обхода санкций. Однако к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, запретительные процентные ставки и невозможность планирования сводят эти шансы на нет. С 2026 года значительно снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал, что пространство для малого предпринимательства сжимается.

Менее заметный, но не менее важный пласт проблем связан с макроэкономическими дисбалансами, накопленными за годы масштабных военных расходов. Бюджетный стимул 2023–2024 годов обеспечил статистический рост, но этот рост практически не сопровождался сопоставимым увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда — устойчивая инфляция, которую центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не влияя на главный источник давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не сдерживает военные траты, от которых не зависит. С 2025 года рост наблюдается в основном в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика застывает. Эти перекосы не исчезнут сами по себе — их придется исправлять активно и целенаправленно.

Формально безработица находится на исторически низком уровне, однако за этим стоит более сложная картина. В оборонном комплексе занято, по оценкам, 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли сотни тысяч работников. Военные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданский сектор не может конкурировать, и инженерные кадры, способные создавать инновации, идут в производство продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на фронте.

При этом не стоит преувеличивать масштаб военной перестройки. Оборонка — далеко не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но оборонный сектор стал фактически единственным значимым источником роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный по‑настоящему растущий сектор производит продукт, который не создает долгосрочных активов и гражданских технологий, а быстро расходуется.

Одновременно массовая эмиграция ослабила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в растущих гражданских отраслях будет сосуществовать с избытком занятых в сжимающемся оборонном секторе. Перераспределение между ними не произойдет автоматически: рабочий оборонного завода в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли по простой команде.

Демографические проблемы тоже не появились с нуля, но война резко их обострила. И без нее страна двигалась в сторону старения населения, низкой рождаемости и сокращения поколения трудоспособного возраста. Потери и инвалидизация сотен тысяч мужчин, эмиграция молодых и образованных, падение рождаемости — все это превращает управляемый долгосрочный вызов в острый кризис. Любые программы переобучения и региональной политики потребуют времени, и даже при удачной реализации демографические последствия конфликта будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонного комплекса, если будет заключено перемирие, но политический режим сохранится. Военные расходы, вероятно, несколько снизятся, но не радикально. Логика сохранения «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Прекращение огня само по себе не устраняет структурные деформации, а лишь немного снижает их остроту.

Более того, можно говорить о фактической смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение госконтроля над частным сектором — это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не формально, а через повседневную практику. Чиновникам проще добиваться выполнения задач, спускаемых сверху, привычными командно‑административными методами, особенно в условиях нарастающего дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть этот стихийный переход вспять будет крайне сложно — примерно так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации было практически невозможно вернуться к логике рыночного НЭПа.

Важно учитывать и динамическое измерение. Пока внутри страны шло истощение ресурсов и разрушение рыночных институтов, внешний мир радикально изменился. Искусственный интеллект превращается в базовую когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация и роботизация производства делают экономически выгодным то, что еще десять лет назад было нерентабельно.

Это не просто череда событий, которую можно изучить по книгам. Это смена реальности, логику которой можно понять лишь через участие — через попытки адаптироваться, через ошибки и накопление нового практического опыта. Россия в эти годы во многом выпала из этого процесса не потому, что не следила за новостями, а потому, что не была полноценным участником.

Поэтому технологический разрыв — это не только отсутствие современного оборудования и компетенций, которые можно было бы восполнить импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ давно стал частью практики, энергопереход — реальностью, а коммерческий космос — инфраструктурой, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теорией.

Переход только начнется, а мировые правила игры уже сменились. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и механизмы возвращения диаспоры не просто желательными, а необходимыми. Без людей, которые понимают новые контуры мира изнутри, никакой набор правильных решений «сверху» не приведет к желаемому результату.

Несмотря на масштаб разрушений, возможность позитивного выхода сохраняется. Для этого нужно видеть не только объем накопленных проблем, но и точки опоры. Главный источник потенциала — не то, что возникло вследствие войны, а то, что станет достижимо после ее завершения и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительных процентных ставок. Именно это способно дать основной «мирный дивиденд».

Одновременно за годы вынужденной адаптации в экономике появились несколько важных опорных элементов. Но это не готовые ресурсы, а условный потенциал: каждый такой элемент будет работать только при определенных институциональных условиях.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и связанный с ним рост зарплат. Война ускорила переход к дорогому труду. Мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонку обострили нехватку человеческих ресурсов. И без войны этот тренд проявился бы, но медленнее. Это не подарок, а жесткое принуждение. Однако в экономической теории давно известно: дорогой труд стимулирует автоматизацию и технологическую модернизацию. Когда расширять штат дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Этот механизм может заработать, но только если у предпринимателей появится доступ к современным технологиям и оборудованию. Иначе дорогой труд оборачивается стагфляцией: издержки растут, а производительность — нет.

Вторая опора — капитал, который в условиях санкций оказался фактически заблокирован внутри страны. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь же вынужден оставаться. При наличии реальной защиты собственности эти средства могут превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Но если правовых гарантий нет, такой капитал не идет в производство, а уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы. Вынужденная локализация становится инвестиционным ресурсом только после восстановления доверия к правовым институтам.

Третья точка — разворот к отечественным поставщикам. Санкции заставили крупные компании искать российских партнеров там, где ранее все закупалось за границей. Некоторые корпорации начали целенаправленно выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Появились зачатки более разветвленной промышленной базы. Но при сохранении административного давления и отсутствии конкуренции локальные поставщики рискуют превратиться в новых монополистов под защитой государства.

Четвертая опора — изменившиеся политические возможности для целенаправленных государственных инвестиций. Долгие годы любые инициативы в области промышленной политики, инфраструктурных проектов или инвестиций в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткую установку на приоритет резервов и минимизацию расходов. Эта установка сдерживала коррупционные издержки, но одновременно блокировала необходимые вложения в развитие.

Война отбросила этот барьер самым тяжелым способом. Теперь, при смене курса, появляется окно возможностей для того, что раньше было политически почти недостижимо: целевые вложения в инфраструктуру, технологии, образование и подготовку кадров. Это не аргумент за дальнейшее разрастание государства как собственника и регулятора — как раз наоборот, его экспансию нужно сокращать. И не аргумент против фискальной дисциплины: бюджетная стабилизация остается целью, но в реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование первого года перехода. Важно различать государство как инвестора развития и государство как подавителя частной инициативы.

Пятая опора — расширившаяся география деловых контактов. В условиях закрытия привычных направлений российский бизнес, в том числе частный, укрепил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не заранее продуманной стратегии. Но раз такие связи сформированы на уровне конкретных компаний и предпринимателей, при изменении политических приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества, в отличие от нынешней схемы, где страна продает сырье с дисконтом и покупает импорт с наценкой из‑за режима изоляции.

Эта география должна дополнять, а не подменять главный приоритет: восстановление технологических и торговых связей с развитыми экономиками остается ключевым условием настоящей диверсификации.

Все обозначенные точки опоры не работают поодиночке и не включаются автоматически. Каждая требует комплекса правовых, институциональных и политических решений. У каждой есть риск выродиться в свою противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям — в затяжную стагфляцию; запертый капитал без защиты прав — в омертвевшие активы; локализация без конкуренции — в новые монополии; активное государство без контроля — в раздачу рент. Недостаточно просто дождаться окончания войны и надеяться, что «рынок все исправит» — нужно целенаправленно создавать условия, в которых этот потенциал реализуется.

Есть еще одно измерение, которое легко упустить за структурными схемами. Экономическое восстановление — не только технический процесс. Его политический результат будет зависеть от того, как переход почувствуют домохозяйства, для которых решающими являются стабильные цены, доступность работы и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к нарушению привычной жизни. Именно они формируют основу повседневной легитимности — и по их ощущениям новый порядок будет получать или терять поддержку.

Чтобы оценить риски переходного периода, важно точнее понимать, кого можно считать «бенефициарами военной экономики» в широком смысле — не в плане политической ответственности или прямой заинтересованности в войне, а в смысле зависимости текущего благосостояния от военных расходов.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием боевых действий могут быстро и заметно снизиться. Речь идет о миллионах человек.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных производств, всего около 3,5–4,5 млн человек (с семьями — до 10–12 млн). Их занятость держится на оборонном заказе, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, для которых военное время открыло новые ниши после ухода иностранных компаний и ограничения поставок их продукции. Сюда же можно отнести бизнес в сфере внутреннего туризма и общественного питания, где спрос вырос из‑за сокращения внешних поездок. Называть их «выгодоприобретателями войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и накопили компетенции, способные стать полезным ресурсом в период перехода.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику и обходные цепочки поставок в условиях санкций, обеспечивая работу отечественных производителей. Здесь напрашивается аналогия с 1990‑ми, когда с одной стороны возник массовый челночный бизнес, а с другой — целая индустрия бартерных схем и взаимозачетов. Это были рискованные, но прибыльные виды деятельности в серой зоне. В более прозрачной среде подобные навыки могут быть направлены на развитие легального предпринимательства, как это частично произошло после легализации малого бизнеса в начале и середине 2000‑х годов.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями все обозначенные категории охватывают не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политико‑экономический риск переходного периода: если значительная часть населения проживет этот этап как время падения доходов, ускоренного роста цен и нарастающего хаоса, демократизация будет восприниматься как режим, принесший меньшинству свободу, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так многие запомнили 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», на котором держится нынешняя модель власти.

Это не означает, что ради сохранения лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и что у разных категорий «бенефициаров военной экономики» разные страхи, ожидания и потребности. Политика перехода должна учитывать эту неоднородность.

Экономический диагноз поставлен. Наследие тяжёлое, но не безнадежное; потенциал для разворота существует, но сам собой он не реализуется. Большинство граждан будет оценивать переход не по макроэкономическим индикаторам, а по собственному кошельку и ощущению порядка. Из этого вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях быстрого процветания, ни на курсе всеобщего возмездия, ни на попытке вернуться к условной «норме» 2000‑х, которой больше не существует.

Какими могут быть конкретные контуры экономической политики транзита, будет обсуждаться в следующей, завершающей статье цикла.